Жарким днем, на двадцать первом этаже открой окно. Наверняка сильный ветер ворвется в помещение, и уж точно вместе с ним прилетят назойливые звуки прокладывающего себе дорогу города. Как еще можно удивиться тому, что живешь в закрытом пространстве? Руками упираясь в металлические конструкции подоконника, щуриться от бликов солнца с соседних небоскребов. Выпить холодное молоко, поправить прическу. Определяя местонахождение по навигационным картам, вдруг окажется, что они устарели: по ним нельзя проложить маршруты к линии Сатурна, нельзя найти холм Аполлона. Значит, жизнь не поддается спутникам, как бы этого не хотели пристрастные любители гаджетов.
Удивительно, что нечему удивляться. Большинство людей разделись так, что снимать и нечего. Кожа с кусочками налипшего мяса висит в гардеробе, но от этого никто так более открытым и не стал. Вывернув свое нутро наружу и представив на всеобщее обозрение фекалии, покрытые раковой опухолью, явились иллюзия мгновенного понимания и откровение. Но вдруг оказалось, что откровение никакого отношения к мясу не имеет. Сложная картина восприятия стала еще сложнее, пластиковые люди преследуют моду с маниакальной ненавистью к прошлому. Стремиться ухватить будущее, пока оно не стало для всех настоящим. Ногами приминая свои старые фотографии, избавляясь от устаревших истин, можно попасть в чарующую ловушку открытия новой истины. Отнюдь.
Каждое движение вспять - это шаг вперед. Любой же прорыв к необозримым вершинам приводит к пути с начала точки отсчета. Так ли это? И да, и нет. Жарким днем, на двадцать первом этаже невероятно трудно принимать во внимание фактор другой жизни. Кофейные автоматы и очереди фаст-фудов не дадут развиваться воображению, будто можешь быть счастливее, невероятнее, чем когда либо.
И только снег становится реальнее, когда его нет. Лишь слово, как гром, разрывает воздух на части, а горы сгибаются под белым шумом. Где играл Бог? Забудь.

Когда небо вздутое словно свежая краска на металлическом корпусе моих кораблей, тогда солнце начинает крениться вбок: заваливается, теряет равновесие, норовит удариться о землю и ветки деревьев.
Два невидимых демона идут, держась за руки, по скользкой дороге, пролитой дождем. Один держит в руках серебрянные весы, другой – сжимает вечернюю газету.
Четыре сумасшедствия пересекают реку на пробитой лодке.( вперед! )

Как деревья расцветают? Ты часто думаешь о том, как весна вводит под кору новые соки, гладит уставшие от зимы ветки, проводит рукой по твоим волосам, выбивая их из-под берета? А как лед на реке вздувается и разрывается, словно вырывает из календарной стопки все зимние месяцы?( Read more... )

Для меня это - картинка, рисованая краской по стеклу. Для меня - здесь рифма нелепа и ни к чему, но просилась сама, так что ничего не поделаешь. Пришлось впустить...


Простая рифма
Таяла в снегу – весна.
Январь студил дороги к дому.
Бинарный день, фарфор – Луна
Плетет дорогу мартовского склона.
( Read more... )

В яблоках лежат редкие апельсины.

Ну поехали, - сказал сам себе Юрка и включил карусель. Огромная конструкция карусели заскрипела и по заснеженному парку раздался вой колокольчиков. Двинулась, перебирая лакированые фигурки коней с недвижимыми, невесть откуда и куда смотрящими глазами. ( вертится дальше )

Механические, заводные. Стоят на полке и отсчитывают неровно, нарезают время кусочками, будто сыр кроят. Стихотворение, которое предложено ниже было написано не сразу. Хотя я бы тем строчками, которые в итоге получились хотел бы подвести по собой черту прошлого года и открыть последними двумя строчками этот январь. Чего и вам желаю...


Неоставленный голос
на полке с ключами от дома.
Мать спросила: „Ты дома?”
( а дальше будет дальше )

В трамвае стекла дрожат. Едут сами, будто безбилетники, оглядываются по сторонам, передают друг другу по ладоням один билетик на всех.
Солнце скользнуло по водной глади – река ушла вдаль, виляя хвостом; будто не вернется.
Дом в сторону отошел( дальше - больше )

О стихотворении: вышло относительно быстро и просто. Но ярко, даже ослепило. Два часа ночи - хрипло дышу воздухом. Простота вышла боком...
О значении: можно разные найти. на то оно и стихотворение, чтобы ползать по разноликим и многомерным этажам, выползая в окна и сваливаясь вверх.
Но все-таки: главная тема до безумия банальна - экология.
И еще: в последнее время пошел простым прямым путем все называть своим.

Рысь рысью полезла
На колючее облако рядом с поездом –
Съесть вареное солнце хотела( дальше больше )

(Я) показался на глаза своим шагам: спешат на свидание со временем, хотя они уже совсем опоздали – время отвернулось и ушло, выкинув заранее приготовленный букет из роз. (Я) погладил себе правую щеку рукой – кажется родился в это же время где-то новый человек. (Я) запнулся о ступеньки на площади возле Королевского Замка – это умер в своей трехкомнатке старенький дедушка, умер одиноко и тихо, без слез детей, лишь со сладким сожалением воспоминаний, когда он был молодым. Сел трамвай на городские рельсы и покатил сквозь улицы – незаметный такой, а в нем и есть центр вселенной жизни покореженной памяти. Вник в газету, впился в экран, вломился в метро, выбежал на дорогу, упал, опрокинулся, разогнался, ударил, порвал, написал, засмеялся.
Научился привык обучал Жить в стены вбитым как гвоздь для зеркала

(Я) проехал мимо собственной жизни этим желтым трамваем с местами для инвалидов. (Я) остался ночевать под открытым небом вокзальных крыш. (Я) выпил горячий чай из пластикового стаканчика, но главное – разучился Жить в стены вбитым как гвоздь для зеркала.
Поднимая с пола грязные монеты, роняю в сухую траву бумажные деньги. Високосно жить каждый год – по-високосному наблюдать сухие и ломкие листья смен времен года. Сидя на крышах, вспоминать, что это такое - Жить в стены вбитым как гвоздь для зеркала. Сидя на развалинах стен брошенных монастырей, стоящих на холмах, за городом, наблюдать за вечерними мотыльками города – как на крыше мира – расположиться поудобнее, приготовившись к отсутствию смен календаря над головой.
Выматериться. Громко и отчетливо – на всю голову выматериться, чтоб даже в пятках отдавалось. Выматериться и забыть говорить. (Я) прекращу разговор с проницательным зеркалом – оно только и делает, что учит Жить в стены вбитым как гвоздь для зеркала.
Оно так: любезно и вкусно. Словно тортик, словно кофе со сливками, словно слойки с повидлом, словно конфеты с орешками внутри – выйти в неоткрытую дверь разговора совершеннолетия с младенцем и прикрыть ее легонько. Вдруг кто еще захочет посмотреть, как оно: перестать Жить в стены вбитым как гвоздь для зеркала

Когда-то я написал небольшой рассказ Маленький террорист. Это на тему, которую я периодически стараюсь поднять: дети и война. Или же так - дети и мир, который их превращает в совсем других детей. Рассказ "Солнце в лицо" несовсем о детях. Это игра со временем, в которой ребенок очень быстро становится другим. Банально впрочем...

Осы стучат по головам – солнце печет. ( дальше )

Наработка к более крупному произведению. Идея имеется. Писать влом, но иногда тянет. Идея, на мой взгляд, удалая. Остается надеяться, что не опустятся руки перед ней.


Я не знаю, что такое двадцать четыре часа. ( совсем чуть-чуть здесь )

Не притворяясь, выкинув из карманов свои маски поебизма к самому себе, я встал на самом берегу. Да! На этом берегу отвернувшимся от города, на проржавелых перилах, которые все ждут кораблей. Но ни один корабль не пришвартуется на них. Мне ветер в лицо и выдуманный дождь тоже. Мне солнце в спину и луна в висок. Это предисловие. А внутри лежит мой голос, которого так жду, но не слышу.
Не придуриваясь. Не смеясь. Не насмехаясь. Заебало! я оголю свою душу как провода, а кто тронет: замкнет и меня и себя. И сгорим мы к чертям! Проживу так месяц, неделю... сколько так живут-то?
( внутрь )

- Легко! - сказал себе автор, когда написал 3 четверостишия.
( а вот здесь! )

Метро. Опять четко выверенный хаос – для человека неместного покажется беспорядком и бессмыслицей – но ты как обитатель своего аквариума знаешь точно: это схема утренних движений отработана ( дальше )

Я вижу сон. Сон длиной в жизнь. Это значит, что я не знаю, как он начинался и уж точно не могу представить где и чем закончится.
Я вижу сон, в котором все так, как и должно быть во сне. Нет главных героев, а лица на первом плане расплывчаты и никак не удержать внимания ни на них, ни на их именах.
Сон, в котором улица за поворотом может запросто провалиться, а стены домов могут сменить свою форму. Эдакая избуша на курьих ножках: вышел из дома с одной стороны, а обратно просто так и не попадешь: дверь убрали, а на ее месте кирпичная стена.
И как в каждом порядочном сне я не знаю, что в нем делаю и зачем. Мне выдают как положенное: ты вот сделать то, да это – я бегу вприпрыжку и, радуясь сосбтвенной значимости, выполняю. Но обязательно на половине дела какая-то паскуда подойдет и спросит: чего это такое? И я вот наячну обращать внимание, что уже четыреста часов смортрю на страницы, исписанные чужим почерком, и вникаю в суть написанного.
И как в каждом мало-мальски существенном сне я вздрагиваю от страшных образов: то падаю, но не могу упасть, то за мной кто-то бежит, хотя этот кто-то ничего сделать мне не может.
Вот я и вижу: жизнь длиной в сон. Моя планета резко поменяла свои полушария, и сейчас - это все, что есть. Один миг, один вздох – моргнул, а сон как рукой сняло.

Небо как на картинке. Город сам как картинка. Вон, в углу ее, видишь какую-то каменную цепочку? Приглядись – это улочка прямо в гору взбирается. Уже несколько столетий карабкается себе, не обращая внимания ни на смены времен года, ни на смены цветов флага, ни на цвет военной униформы солдат на рыночной площади.
Город пил воду из моря, к берегам которого выходил своими причалами и окнами с покосившимися ставнями. Город любил завтракать цитрусами( дальше )

– Добрый день, дамы и господа!
Алина постоянно где-то внутри себя запиналась на этих «дамах и господах». Продолжая прокручивать свой текст, параллельно с этим, в каком-то кармашке собственных переживаний она все никак не могла отделаться от:
Вот раньше бы сказали «здравствуйте, товарищи», или «дорогие товарищи». Хотя они вовсе и не дорогие. И уж точно не товарищи. ( продолжение )

Дождь? Нет, он был месяца два назад. Снега тоже нет, а то, что лежит тонкой бумагой, расстает уже завтра. Но все не так. Просто улицы освещались светом пролетающих мимо фар. Или даже так: я катился в угрюмом трамвае с закругленными краями, через окна которого автомобили бросали мне в лицо свой холодный свет. Иначе говоря, меня несло по рельсам в странном металлическом коробе, а вокруг него сновали туда-сюда авто. К слову, река осталась за спиной со своими льдами и сильным течением, а я улетал все дальше и дальше от нее
Трамвай качало из стороны в сторону так, как только может качать старый общественный транспорт. Я выбирался из Северной Праги на Южную [1], стоя в углу, прислонившись к холодному поручню, пахнущему свеженаписаным маркером – Ебать Полицию. В сумраке вечера и полупотухших ламп трамвайного, с позволения сказать, салона, на спинке одного из сидений я обнаружил другую надпись тем же подчерком – Ебать Томка. Хорошо – подумалось мне – не Россия, но глаголы все те же.
Трамвай постепенно набивался такими же как я прохожими. В таком транспорте и в таком районе можно встретить рядом с обоссанным бичом выдающегося грудью вперед молодого человека в куртке Hugo Boss и сумочкой с незамысловатой надписью Sony VAIO. Понимаю. Взгляд каждого устремлен куда угодно, но всегда мимо этого маленького трамвайного мирка, гражданином которого на время становился каждый, кто входил в него. Многие заходили с облегчением: вечером номер 6 ходит нечасто, а с Гданьского моста это единственный путь на Ветрачную без пересадок. Иные же влетали в двери с ненавитью к полетам во сне и наяву. Прочие просто входили и выходили: как сделать вдох-выдох – р-раз и тебя уже не было внутри и никто не помнит, откуда ты и куда едешь.
Трамвай резко дернуло – остановка на Виленском Вокзале. В окна били рассыпчатые гирлянды Carefour, мокрый снег заносило в раскрытые двери вместе со вновь прибывшими пассажирами. На Виленском постоянно большинство людей выходит, уступая место другому большинству: обмен состоялся, и теперь новые клиенты получают сомнительное удовольствие от возвращения к себе в дом. Но тот обоссаный бич видимо уже дома – долго рылся в своих пакетах и наконец извлек пластиковую бутылку с чаем.
Они вошли как два зверя в клетку. Он – лет тридцати пяти, следы от ветрянки на щеках, в дешевой дубленке, плохих зимних ботинках идиотского кофейного цвета, как раз такого, какой бывает у дешевой обвуви, пахнущей клеем. Ей же было не больше двадцати, а то и меньше, по краю опушки пуховика ползало какое-то насекомое, напоминающее моль. Грязные волосы спутались в районе губ, она смеялась. Он улыбался, будто смех ему доставлял боль, а улыбка была единственным, на что он способен. Когда трамвай трронулся, он ударился спиной в стекло, а девчонка упала носом ему на грудь. Она смеялась, руками смахивая спутавшиеся непослушные волосы. Насекомое, похожее на моль спрыгнуло на лампу.
Он гладил ей глову, путая свои пальцы в ее немытых волосах. Она смеялась и целовала его в губы. Он отвечал ей поцелуем, смеялся в ответ и не давал упасть. Трамвай несло через Прагу, мимо тесных и низких домов, сияющих маленькими магазинчиками на партере и банкоматами на пересечениях улиц. Трамвай все пустел — на Ратуши Южной Праги вышло как всегда больше половины.
Вообще эта парочка мне понравилась сразу: они выглядели живее и счастливее каждого обитателя этого трамвая, включая меня. Конечно, включая меня, ведь я им даже позавидовать успел! В них не было ни напряженности, даже раскованности не было — они просто были и ничего с этим не поделаешь. Спустя пару остановок я поймал себя на мысли, что смотрю на них неотрывно и как-то совсем глупо улыбаюсь. Так улыбаются мормоны — подумал я; хотя с мормонами никогда не приходилось общаться. Мне казалось будто я что-то говорю: сквозь уплотненный свет, через стук трамвайных колес, из-за поворотов и разворотов. А они смеялись в ответ, целовались и все время смотрели на меня.
Вот только остальное народонаселение, принужденное ехать не с тем, с кем хочется, видимо не очень-то разделяло мою радость. Мальчика в куртке Hugo Boss перекосило и он уносился мыслью из трамвая: блядь малолетняя; бомж-педофил. Многие не замечали. Это не значит, что не видели, это значит что где-то в области лба и уголков рта появилось заявление — не вижу. Кто решался заглянуть через собственную шторку, обрастал взглядом какого-то даже не пренебрежения, а чувством, похожим более на испуг от того, что виделось. Вот пожилой мужчина смотрел презрительно, будто дай ему пистолет и пристрелит мерзавцев. Девушка с ненормально сильным загаром задыхалась то ли от стоящего вокруг перегара, то ли от самой себя, непонятной и бесформенной устрицей валяющейся в трамвайном, если так можно сказать, салоне, между его стенками, как космонавт, потерянный в космических гранях. Я смеялся и радовался, стоя в своем углу, так и норовя после очередного рывка на светофоре попасть зубами в поручень.
Я вышел на своей остановке и еще долго смотрел вслед трамваю. Они стояли в нем как два зверя в клетке. Он – лет тридцати пяти, следы от ветрянки... Она смеялась и целовала его в губы. Я — случайность, уходящая к себе домой с долгой прогулки по краям замерших берегов Вислы. Трамвай как таблетка — ее глотаешь, а она тебя уносит домой. Остаток вечера я провел в полузабытьи. Трамвай удалялся, а я пропустил два зеленых света для пешеходов.
еще долго смотрел вслед трамваю
Девчонка помахала мне рукой…
________________

[1] Здесь: Прага - район Варшавы

Заставка на рабочий стол

( лежит здесь )